Она улыбнулась и отошла. Сок сейчас был очень кстати. Владимир пил его, вспоминал, как однажды делал репортаж из Псковской области. Было очень жарко, они постучали в деревенский дом и попросили воды. Сухонькая, с темным лицом старушка вынесла им холодного молока… — «Пейте, ребятки, пейте, — говорила она. — Молочка-то холодненького выпьешь — как боженька босичком по горлышку пробежался»… Он пил молоко, запрокидывал голову, и солнце било в глаза.

Это было сто лет назад, в другой стране и другой жизни.

— Как боженька босиком, — негромко сказал Владимир. Снова подошла Леночка, посмотрела влюбленными глазами, произнесла:

— Владимир Викторович, вас к телефону… Какая-то женщина звонит уже второй раз. Первый раз прямо во время эфира вас требовала.

— Что за женщина?

— Не знаю, она не представилась. Говорит, что у нее что-то очень важное.

— Ну, раз очень важное… — Владимир встал, мгновенно ощутил острую боль в позвоночнике… а, черт! Хочешь не хочешь, а идти к эскулапам все равно придется… Он стиснул зубы, чтобы не показывать, как сильно его прихватило, и подошел к телефону:

— Алло.

— Вовка! Это ты, Вовка? — произнес в трубке взволнованный женский голос. Он сразу узнал этот голос:

— Галя?… Галка! Что-то случилось, Галка?

— Виктор пропал, Вовка.

Смысл слов еще не дошел до него, но интонация, тревога в голосе Галины — жены Виктора Ножкина — уже передалась ему по невидимым, нетелефонным каналам… В нескольких метрах вяло переругивались о чем-то оператор с осветителем, смотрела с маленькой женской ревностью влюбленная Леночка. А тревога уже вошла в него, и шершавые пятки бога обожгли гортань.

— Виктор пропал, Вовка… Ты слышишь? Он пропал.

Так он узнал об исчезновении Виктора.

Мукусеев возвращался домой по ночной Москве. «Волга» ехала по плохо освещенным улицам с неровным асфальтом, мимо спящих домов и разномастных «кооперативных» ларьков… В них почти открыто продавали низкопробный спирт и разворованную «гуманитарную помощь». Торговлю охраняли менты и бритые гоблины в самопальном «адидасе».